История римских императоров от Августа до Константина. Том 1. Август - Жан-Батист Кревье

Чтобы распутать извилистые тропы столь коварного характера и правдиво изобразить его часто противоречивые черты, требовалась умелая рука и искусная кисть. И такая рука нашлась. Историком Тиберия стал величайший живописец античности; и я смогу нарисовать достоверную картину правления и жизни этого императора, шаг за шагом следуя за Тацитом, – разве что не всегда буду полностью соглашаться с его суждениями, которые иногда приписывают самым злым людям еще больше злобы, чем у них было.

Секст Помпей и Секст Апулей.

765 год от основания Рима (14 г. н. э.)

В предыдущей книге я упомянул, что неизвестно, застал ли Тиберий, вызванный из Иллирии в Нолу письмами матери, Августа еще живым. Но несомненно то, что к моменту объявления о смерти старого императора все меры для передачи верховной власти его преемнику были уже приняты, и народ одновременно узнал, что Август умер, а Тиберий стал править. Тотчас он вступил во все права и атрибуты императорского достоинства. Он писал армиям как главнокомандующий и император, давал пароль преторианским когортам; его окружали солдаты, караулы, стража у его резиденции – все, как было у его предшественника. Все указывало на то, что Тиберий – принцепс и глава империи. Завладев всей полнотой власти, он сохранял притворную скромность, чтобы играть с сенатом.

Он издал указ о созыве сената, но позаботился указать, что действует в силу трибунской власти, данной ему еще при Августе. Тон указа был сдержанным и скромным. Он говорил, что намерен советоваться с сенатом о почестях, которые следует воздать памяти его отца; что сам он не покидает тело и что это – его единственная общественная обязанность.

Но в то время как он изъяснялся столь смиренно, он отдал приказ убить несчастного Агриппу Постума, сосланного, как я уже говорил, на остров Планазию. Центурион, которому поручили это кровавое дело, столкнулся с трудностями при его исполнении, несмотря на то что Агриппа был безоружен: юноша, отличавшийся недюжинной силой, отчаянно сопротивлялся. Когда офицер, следуя воинской дисциплине, явился доложить императору, что приказ исполнен, Тиберий строго ответил, что ничего ему не приказывал, и потребовал, чтобы тот отчитался перед сенатом. Это были пустые слова. Однако Саллюстий, правнук историка, составивший и отправивший приказ, встревожился: понимая, что, если его вызовут в сенат, ему будет одинаково опасно говорить правду или лгать – обвинять императора или брать вину на себя, – он обратился к Ливии. Он указал ей, что император забывает о пределах верховной власти; что не все дела следует выносить на обсуждение сената; что опасно подвергать публичной критике решения министров и повиновение военных; что в государственных делах нет безопасности для тех, кого использует принцепс, если они должны отчитываться не только перед ним.

Убедить Тиберия в этих принципах было нетрудно – он и без того их придерживался. Дело замяли. Тиберий даже изменил тон и, чтобы избежать обсуждения этого события, стал ссылаться на мнимые приказы Августа против Агриппы. Но эта ложь была грубой и лишь добавила к первоначальному преступлению клевету на память своего благодетеля. Август, как бы ни огорчали его родные, никогда не решался предать смерти никого из них, и совершенно невероятно, чтобы он, желая укрепить власть за пасынком, приказал убить единственного оставшегося у него внука.

[1] Имеется в виду, что император не должен оправдываться перед сенатом за свои распоряжения.

В Риме все спешили навстречу рабству [2]. Самые знатные старались особенно тщательно скрывать свое притворное рвение в признании новой власти. Сохраняя невозмутимое выражение лиц, чтобы не показаться ни радующимися смерти Августа, ни опечаленными воцарением Тиберия, они смешивали слезы с изъявлениями радости, жалобы – с лестью. Первыми присягнули на верность и покорность Тиберию Цезарю консулы; затем это сделали начальник преторианских когорт Сей Страбон и заведующий продовольствием Гай Турраний, принеся клятву в их присутствии; за ними последовали сенат, войска, находившиеся в городе, и народ.

Все это происходило, пока Тиберий еще находился в Ноле или был в пути, возвращаясь в Рим. Он сопровождал тело Августа, которое сенаторы из городов, лежавших на пути, несли от Нолы до Бовилл. В Бовиллах, близ Альбанской горы, в десяти милях от Рима, тело приняли всадники и с торжественной процессией доставили в город, в место упокоения – то есть в вестибюль императорского дворца.

На следующий день сенат собрался, демонстрируя все внешние признаки скорби и печали. Сенаторы были одеты не в тоги своего сословия, а в одежды всадников; магистраты, без пурпурных окаймлений, выглядели как простые сенаторы; консулы не заняли своих обычных мест, а сели – один на скамью преторов, другой – трибунов; Тиберий и его сын Друз были в черных одеждах, без каких-либо знаков отличия.

Тиберий открыл заседание речью, которую зачитал, следуя обычаю, введенному Августом, и которую притворная скорбь заставила его прервать. Он так искусно играл свою роль, что вздохи и рыдания, казалось, душили его; и, сказав, что в этот печальный момент он хотел бы лишиться не только голоса, но и дыхания, и самой жизни, он приказал своему сыну дочитать речь.

Затем весталки, хранительницы завещания Августа, предъявили его. Прежде чем его вскрыть, те, кто поставил свои печати в качестве свидетелей, подтвердили их подлинность: сенаторы – в самом сенате, остальные – за пределами зала заседаний, куда они не имели права входить. Вольноотпущенник императора Полибий зачитал завещание, датированное шестнадцатью месяцами до смерти Августа, в котором принцепс назначал своими наследниками Тиберия и Ливию – первого на две трети, вторую на оставшуюся треть. Он добавил странное распоряжение: усыновлял свою жену Ливию и повелевал ей принять имена Юлии Августы. Тем не менее мы продолжим называть ее Ливией, под каким именем она более известна в истории. В случае отсутствия первых наследников Август призывал к наследованию во вторую очередь своих внуков и правнуков, то есть Друза – на одну треть, а на остальные две трети – Германика с его тремя сыновьями. В третью очередь он назначил наследниками нескольких видных граждан города, большинство из которых, по словам Тацита, ненавидел; но, по мнению историка, он поступил так из тщеславия, чтобы прославиться перед потомками как человек, отдавший должное заслугам даже тех, кого не за что было хвалить. Следует отметить, что во всех этих распоряжениях речь шла не о преемстве в империи, а только о наследовании имущества, которым Август владел как частное лицо.

Еще по завещанию он завещал римскому народу сорок миллионов сестерциев [3] для раздачи гражданам поголовно, три с половиной миллиона [4] – трибам (по сто тысяч [5] на каждую), преторианцам – по тысяче сестерциев [6] на человека, городским когортам – по пятьсот [7], легионерам – по триста [8]. Он распорядился, чтобы все эти выплаты были произведены наличными, что не представляло трудности, поскольку он заранее позаботился отложить необходимую сумму. Он также сделал множество других завещаний, в основном незначительных: некоторые составляли всего двадцать тысяч сестерциев [9]. Он оправдывал скромность завещаний малым размером своего состояния, заявляя, что его наследники получат не более ста пятидесяти миллионов сестерциев [10], хотя за последние двадцать лет ему по завещаниям друзей досталось тысяча четыреста миллионов [11]. Но он утверждал, что потратил эти средства, как и два наследства, полученных от отца Октавия и диктатора Цезаря, а также все прочие состояния, на благо республики.

О двух Юлиях – своей дочери и внучке – он упомянул в завещании лишь для того, чтобы запретить их погребение в своей гробнице после смерти.

К завещанию Август приложил три записки. Первая содержала его распоряжения относительно погребения. Вторая представляла собой краткое изложение его жизни и деяний, составленное им самим и предназначенное для начертания на бронзовых досках перед его мавзолеем. Ученые считают фрагментом